Молдова – Terra Incognita

english | russian | deutsch
 
 
Молдова - Terra Incognita
Иностранцы о Молдове
Свободная зона
Форум
Наши проекты
Фотогалерея
Полезная информация
Cсылки
О нас
 
 
Путешественники прежних лет
*
Печать фанариотов...
И наши современники
*
Молдова и Германия: непрофессиональные наблюдения антрополога.
*
teste
 
Печать фанариотов...

Период XVIII- начала XIX вв. часто называют «эпохой» фанариотов. В это время в Дунайских княжествах, Молдове и Валахии, устанавливается режим правления греков-фанариотов. Выходцы из константинопольского квартала Фанар (Маяк), богатые аристократы, часто  кредитовавшие сам Османский двор, фанариоты брали на откуп господарские престолы княжеств. Откупной характер получения власти и должностей был распространен на все сферы общественной жизни, создав особую атмосферу, привлекшую внимание очевидцев, современников событий указанного периода. Балканский регион, Дунайские княжества, как часть этого региона, в эпоху «риджат деври» -  «отступления» и упадка Османской империи, стали объектом пристального внимания Великих держав. Многие представители этих держав (дипломаты, военные, чиновники и др.), воспитанные в духе Просвещения, встретили здесь принципы, не допустимые и противоречащие этому духу. Принципы, характерные для «прошлой жизни» Европы, принципы с которыми «новая Европа» боролась.
Больше всего до нас дошло сведений, оставленных русскими очевидцами, и это не удивительно. Россия, вступившая в круг «великих», вступившая на путь просвещения, усиливает свое влияние на Балканах, провозглашая свою миссию, не только как освободительную, но и просветительскую.
Итак, что же увидели здесь иностранные современники? Господство фанариотской системы привело к тому, что на протяжении XVIII в. валашские и молдавские крестьяне, более всего страдавшие от политики фанариотов, стали осуществлять массовое бегство из княжеств. Английский консул в Бухаресте Вильям Вилкинсон писал: «Вероятно, не существует другого народа,  который терпел бы бόльшие притеснения со стороны деспотичной власти, народа, более задавленного налогами и обложениями, чем крестьянство Молдавии и Валахии; не найдется ни одного народа, который с таким же смирением и покорностью вынес и половины всех их бед». Кроме того, эта система способствовала развитию, так сказать, нравственного кризиса или, как это назвал тот же Вилкинсон, «коррупции моральных устоев». Вот как об этом писал русский историк XIX в. А. Накко: «Причина такого жалкого и крайне печального направления времени объясняется совершенным отсутствием в тогдашнем обществе умственных и нравственных идеалов, национальных стремлений, патриотизма, высших воззрений на обязанности гражданина, наконец, человечности. Вместо всех этих стремлений везде господствовали грубые нравы, животные инстинкты и бесчеловечная жестокость; единственным благом считались деньги и богатство... Достигши богатства грабежом и насилием, люди делались высокомерными, чванными и относились с презрением к тем, которым не удалось еще обогатиться, а эти последние считали необходимым пресмыкаться перед сильными, в надежде при их покровительстве выйти в свою очередь на торную дорогу обогащения...».
 «Нравственность здешнего народа, - писалось в одном из официальных документов начала XIX в., - а паче правительства… теперь более сделалось известною. Низкое порабощение, в котором обыватели сих княжеств всегда содержались, причиною тому, что они научились всем хитростям и интригам. Единый предмет их деяний есть корысть, и личное обогащение почитается у них умом, честию и добродетелью; общая же польза для них вовсе чужое дело. Исправники или частные правители цынутов (уездов Молдавского княжества. – П.М.) покупают покровительство членов дивана (Диван – господарский совет. – П.М.), и потому все предосудительные их поступки остаются без взыскания и наказания; диванских же чиновников обирает господарь, имеющий деспотическую власть и дающий по своему произволу, но за деньги, чины, достоинства и места, с которыми сопряжены весьма важные от различных статей доходы.…Сам же господарь, быв не что иное, как временный так сказать откупщик от Порты оттоманской, который, зная, что дети его не будут ему наследовать, никакой другой не имеют цели, кроме личного обогащения, и все пути к тому почитает справедливыми и законными. А из сего и обнаруживается, что развращение нравов здесь дошло до величайшей степени».  «Особливых законов здесь нет, но иногда для каких-либо изворотов, по притязаниям дворов, правительство основывается на греческих и римских древних законах. Впрочем, все более зависит от деспотической воли господаря».
Русский чиновник начала XIX в., ревизор Савицкий писал: «Крокодил, нашедший жертву свою, прежде растерзания и поглощения, обливает ее слезами и в то самое время снедает оную; такого рода животным многие здесь уподобляются, которые, сострадая участи разоренного своего отечества, обливаются слезами, жалуются, а между тем сами виновники разорения оного, наполнив мешки свои златом и серебром».
Интересно описание законодательной системы, существовавшей в Молдавии. «... Нигде нет никаких ни книг молдавским законам, ни актов, чтобы хотя какие–либо сторонние законы в Молдавии были введены в употребление; а рассказывают лишь молдавские бояры и чиновники словесно, что в Молдавии есть обычаи... но и сии не приведены не токмо в ясность или в систематическое расположение по какому-нибудь порядку; но и в самую известность, хотя бы в беспорядочном виде», – писал русский генерал И.М. Гартинг.
В 1812 г. восточная часть Молдавского княжества (с 1813 г. официальное название – Бессарабия) была включена в состав Российской империи. В новой имперской административной единице было сохранено большинство принципов, существовавших в самом Молдавском княжестве. С целью изучения местных особенностей сюда направлется ряд русских чиновников. Одним из них был чиновник министерства иностранных дел П.П. Свиньин. Еще одной задачей Свиньина было изучение местного законодательства. «Весьма несправедливо, - писал он, - что Молдавия не имеет своих законов, хотя можно бы заключить при взгляде на молдавское правительство, где воля властелина есть закон, где право сильного есть преимущество, где правосудие приноравливается к обстоятельствам и достоинству лиц, а не к справедливости дела, но сие есть дух турецкого деспотизма, а не недостаток в законах. Напротив, народ имеет законы положительные, клонящиеся ко благу общества и основанные на обычаях и правах местных».
Свиньин считал необходимым изменить систему судопроизводства, оставшуюся в наследство от Молдавского княжества: «Сколь ни справедливо оставить землю сию при ее законах и обычаях, но не менее того нужно ввести новый порядок судопроизводства.…Доныне судопроизводство молдавских советников происходит большею частию словесно и даже вместо документов принимаются словесные доказательства… Вероятно обычай сей укоренился еще в то время, когда письмоводство было не в большем употреблении у молдаван, и народная нравственность не была еще развращена».
Отмечая важность работ современников, стоит отметить одну, как нам кажется, немаловажную деталь. При всей правдивости в описании положения края, у авторов присутствует элемент субъективности, который можно объяснить тем, что они направлялись на периферию, в «глухой край» империи. Это, естественно, рождало у них мрачное состояние духа. Многие из них воспринимали свое пребывание в Бессарабии почти как наказание (здесь уместно вспомнить настроение А.С. Пушкина в годы его пребывания в ссылке в Бессарабии (1820 - 1823 гг.)). «Тяжело мне воспоминание о мучительном, хотя кратковременном губернаторстве моем», - писал в своих «Записках» бывший бессарабский вице-губернатор и известный мемуарист Ф.Ф. Вигель. Вот что писал будущий декабрист Юшневский своему брату С.П. Юшневскому, после того как первому было поручено следить за обустройством задунайских переселенцев, пребывающих в новый край: «Я отправился в Бессарабию, как тебе известно, месяца на два, а живу до сих пор против воли, претерпевая всевозможные неприятности… Не видя конца моему здесь пребыванию, отправил я жену в Хрустовую, чтобы страдать одному». Все это необходимо учитывать при анализе источников, но, повторяем, при всей негативности в оценке положения и выводах, они, в большинстве своем, объективны и правдивы в главном – в изложении фактов!
Надо отметить, что назначение на должностные места в Бессарабии воспринималось многими русскими чиновниками и военными без особого энтузиазма. Оно и понятно. Назначение в Бессарабию, находящуюся вдали от крупных цивилизованных центров, имеющую свою культурную, социальную и этническую специфику, предполагало огромные трудности.
Кишинев, новый областной центр, казался им забытым богом уголком, а назначение сюда воспринималось как наказание. Они с иронией смотрели на чванных, надменных молдавских бояр. Типичный образ такого боярина дал А.Ф. Вельтман в произведении «Странник»:

«Он важен, важен, очень важен
Усы в три дюйма, и седа
Его в два локтя борода,
Янтарь в аршин, чубук в пять сажен,
Он важен, важен, очень важен»

Не меньше иронии и даже презрения вызывали нравы местной верхушки. Эти нравы и сам образ жизни бояр вызывали у современников интересные ассоциации. Так, Ф.Ф. Вигель сравнивал обстановку в Бессарабии с обстановкой в России XVII века: «…Что может быть любопытнее… как рождающееся общество, в котором видны остатки восточных обычаев и начало европейской образованности? Сие можно видеть теперь в Кишиневе и других маленьких городах Бессарабии, так точно, как сие было с небольшим сто лет тому назад в нашем отечестве. Сходство между образом жизни богатейших молдаван и наших предков… разительное; и потому Кишинев еще более заслуживает внимания русских… Название бояр, длинные их одежды, длинные бороды, высокие шапки, богатые меха… их невежество, грубость, все напоминает древних наших царедворцев. В домашнем быту сходство еще заметнее… Одним словом, все мысленно переносит нас в семнадцатое столетие и дает более чувствовать всю цену просвещения».  Вигель описал и домашний быт молдавских бояр, характеризующийся сочетанием роскоши и грязи, моды и безвкусицы.
Образ типичного молдавского боярина прекрасно описан классиком молдавской литературы Константином Негруци в его «письме» «Физиология провинциала» (1840 г.): «Обычно провинциал одет в огромную медвежью шубу и расхаживает по улицам в сопровождении арнаута, привезенного с собою на запятках кареты; он всегда вооружен чубуком с серебряной резьбой. Медвежья шуба, арнаут и посеребренный чубук – это три неотъемлемых принадлежности провинциального боярина, без которых он нигде не показывается. Фигуру его легко заметить. Чаще всего он жирен и толст, с лоснящимся лицом, густыми бакенбардами и закрученными кверху усами. Но помимо этих внешних украшений, природа, как ласковая мать, одарила его чем-то трудно вообразимым, что бросается в глаза и говорит наметанному взгляду больше, чем что бы то ни было другое. Благодаря этому чему-то  достаточно на него посмотреть, чтобы узнать в нем провинциала и даже угадать, откуда он прибыл, из какого места родом, - словом, это то что-то, что заставляет тебя усмехаться, как только он попадается тебе на глаза…. Он начнет нам рассказывать на своем провинциальном жаргоне, называемом у них французским языком, что он едет от своего дяди логофета А., где он встретился с другим дядей, логофетом Б., с которым он будет обедать у третьего дяди, логофета В., и он не знает, как быть, ибо он приглашен и другими дядьями, большими чиновниками, оказать им честь пообедать с ними, но у него не хватает времени».
Но не это было главным. Более всего русских возмущал моральный облик бояр. П.П. Свиньин, довольно добродушно настроенный по отношению  местной знати, писал: «Система молдавского правительства, основанная на коварстве, грабительстве и насилии, имела величайшее влияние на характер бояр молдавских. Не полагая, чтоб качества сии были у них врожденны, должно признаться, что вообще они весьма искательны, горды перед низшими и низки пред теми, кто их выше; корыстолюбие не почитается у них пороком и все способы к обогащению для них святы и возможны».
Описывая местную верхушку, Ф.Ф. Вигель писал, что в Бессарабии «…за ничто почитается ум, познания, честность, добродетель… Распутство и жадность,… невежество и вечная праздность молодых людей, их мерзкие интриги, их подлые ссоры и драки представляют порок в столь отвратительном виде, что он теряет всю силу примера…».
В Бессарабии не было крепостного права, но жизнь молдавских крестьян не была от этого легче. Причиной тяжелого положения масс простого народа русские современники считали местное боярство. Тот же Вигель писал: «Они (т.е. молдавские крестьяне – П.М.) легковерны, как дети, и владельцы не одну силу, но и хитрость употребляют, чтобы более и более наложить на них тяжелое ярмо… Как в Молдавии не было ни войска, ни художеств, ни наук, ни промышленности, и единственное средство к обогащению и возвышению были разные подлости и угождения страстям властителей, то все порочными сими способами пользовались, дабы возвыситься; все лучшее осталось на дне. Положение сих людей (т.е. простого народа – П.М.) становилось день ото дня нестерпимее… нельзя исчислить бедствий, могущих произойти, если бы сие положение продолжалось: еще год, и Бессарабия обратилась бы в пустыню…». Некоторые бояре были настолько нецивилизованными, что Вигель сравнил их с американскими индейцами. Он не увидел у них ни склонности к искусству и науке, ни способности к просветительской деятельности. Самое главное, что он, как и многие другие русские чиновники, не увидел у них способности к разумному и справедливому управлению краем.
В целом, жизнь в Бессарабии не давала повода для оптимистических настроений. Сам А.С. Пушкин выразил настроение и мнение о своем положении в местном обществе в коротком стихотворении:

«Там все поэта презирают
И «дракул русул» называют,
О нем с презреньем говорят,
Его позорят и бранят,
И весь свой злобный, гнусный яд
Пред ним с восторгом изливают»

Нельзя переоценить вклад, сделанный рядовыми русскими чиновниками, которым приходилось работать в действительно тяжелых условиях. Здесь стоит сказать о пресловутом «презрении русских к румынам», о котором пишут и писали некоторые румынские, иностранные и современные молдавские авторы. Презрение, если это можно назвать презрением, было. Но это было презрение не к «румынам», а к некоторым представителям молдавского боярства, раздражавшего своим тупым чванством, высокомерием, изощренным издевательством над своими слугами, глупо выглядевшими потугами на французскую воспитанность. Русские чиновники, оставившие записки о своем пребывании в Молдове, совершенно беззлобно и с уважением описывали характер простых молдаван. Особенностью последних они считали склонность к созерцательности, некоторую медлительность и меланхоличность. «Вообще молдаване, - писал П.П. Свиньин, - более тихого, мягкого и доброго характера; люди же среднего и низшего состояния простодушны, гостеприимны, в вере и в верности непоколебимы и начальству послушны: но от беспрестанных насилий сделались робки и недоверчивы к правительству». «Бедные молдаване, - писал Ф.Ф. Вигель, -  в течение столетий попираемые, умели сохранить, однако же, чувство человеческого достоинства…». Практически все они, т.е. русские современники, резко отделяли молдавский народ от его настоящих угнетателей – бояр! Тот же Вигель, по своим убеждениям далекий от либерализма, считал местную знать основной причиной тяжелого положения простого народа, простых молдаван. Он писал: «Мы мало говорили о жителях низшего здесь состояния. Их упрекают в лености (молдавских крестьян упрекали в лености сами молдавские бояре – П.М.), но где тот человек, который бы даром и для другого охотно работал?».
А.С. Пушкин, известный своим свободным, иногда даже резким поведением, часто открыто высказывал свое отношение к бессарабской, боярской верхушке. ««Трус и грубиян», «подлец и грубиян» - вот резкие и меткие характеристики, которыми наделял бояр Пушкин. Привыкшие к подобострастию подчиненных, чванливые бояре были действительно напуганы неожиданным для них презрительным отношением Пушкина и часто обращались с жалобами на поэта к генералу И.Н. Инзову», - описывал взаимоотношение бояр и поэта известный пушкинист Б.А. Трубецкой. Возможно, именно это стало причиной того, что местные бояре прозвали Пушкина «дракул рус» - русский черт.
    Русские объясняли тихий нрав и покорность простых молдаван деспотическим отношением к ним высшего класса молдавского общества, жестокостью и бесчеловечностью последних. Так гражданский губернатор Гартинг писал в Петербург: «Ко всем бедствиям обывателей… сии гонители (т.е. молдавские бояре – П.М.) их так равнодушны, как и сами они бесчеловечны и жестоки, полагая, что низший класс народа кроме презрения от высшего ничего не заслуживает, и что бедные поселяне родились и умирать должны в порабощении и угнетении, а бояре, господствуя над ними и располагая их судьбою – торжествовать. Убеждение это гнездится в умах молдаван и вообще в отношении с одной стороны бедности, а с другой богатства, ибо они иначе и думать не хотят, как так, что бедный у богатого должен быть во всяком презрении».
Еще одной характерной особенностью молдаван, как и некоторых других народов, русские очевидцы считали недоверие к гражданской власти. Молдавский народ был одним из тех, кто, как отметил А.С. Пушкин, «… Не заботятся о том, как ратоборствуют державы, и грозно правят их судьбой». Духовный авторитет значил для молдаван гораздо больше, чем обычная гражданская власть, которая к тому же очень часто обслуживала интересы не своего народа, а внешних завоевателей. В истории Молдовы, которой интересовались многие русские, работавшие в Бессарабии и оставившие не только свои записки о пребывании в крае, но и интересные исторические очерки, было много деятелей культуры (многие из них – митрополиты) и практически не было государей-завоевателей. Действительно, обычно интересы населения выражал не столько правитель, сколько глава церкви. Так, русские с неизменным уважением высказывались о бессарабском митрополите Гаврииле Бэнулеску-Бодони, являвшимся настоящим духовным лидером края. Авторитет «преосвященного Гавриила» был чрезвычайно высок среди молдавского народа, и без него русским вряд ли удалось добиться многого. «Здешняя епархия, - писал П.П. Свиньин, - управляется преосвященным экзархом, митрополитом Кишиневским и Хотинским, и основана в 1813 году… Она руководствуется совершенно правилами восточной церкви…, позволяя впрочем, здешнему митрополиту приноравливаться к местным обычаям. Сии обычаи состоят в том, что епархиальный митрополит почитается отцом и протектором нации… Спокойствие и торжество церкви, доказывающееся процветанием храмов божьих и приобщением разноверцев к православной христианской вере, заставляет народ благословлять имя, вручившего паству сию столь мудрому мужу, каков преосвященный Гавриил».
Вероятно, именно поэтому Кишинев, Бессарабия вызывали противоречивые чувства у русских, побывавших здесь. И, вероятно, именно поэтому у Пушкина возник известный отрывок из письма Ф.Ф. Вигелю, написанного осенью 1823 г. (первые строки из этого стихотворного послания известны каждому жителю современной Молдовы):

«Проклятый город Кишинев!
Тебя бранить язык устанет.
Когда-нибудь на грешный кров
Твоих запачканных домов
Небесный гром, конечно, грянет
И не найду твоих следов!...»

Павел Макарь.